– Да. Он вырос в этой среде. Его отец в тридцатые годы побеждал в больших национальных скачках, а теперь он босс в Национальном охотничьем комитете, а этот комитет, – продолжал я, заметив ее отсутствующий взгляд, – самый главный в управлении стипль-чезами.

– О-о. И мистер Кемп-Лоур тоже участвует в скачках?

– Нет. Вряд ли он вообще ездит верхом. У него от лошадей астма или что-то вроде этого. Я точно не знаю… Но он всегда на виду. Он часто бывает на скачках, правда, я никогда с ним не разговаривал.

Интерес Джоанны к скачкам на этом полностью истощился, и час или около того мы дружески и беспредметно болтали о том, как все в мире неустойчиво.

У дверей раздалось звяканье колокольчика, она пошла открыть, и, когда вернулась, за ней шел мужчина, портрет которого она пыталась нарисовать, один из тех, кто волновал ей кровь и волнует до сих пор. Он как собственник обнял ее за талию и поцеловал. Затем кивнул мне.

– Как прошел концерт? – спросила она. Он был первой скрипкой в Лондонском симфоническом оркестре.

– Так себе, – пожал он плечами. – Си-бемоль Моцарта прошел нормально, только какой-то дурак в зале начал хлопать после медленной части и испортил переход к аллегро.

Кузина издала сочувствующий звук. Я встал. Меня не приводил в восторг их вид, так уютно пристроившихся друг к другу.

– Уходишь? – сказала Джоанна, освобождаясь от его руки.

– Да.

– Спокойной ночи, Роб, – проговорил он, зевая. Потом снял черный галстук и расстегнул воротничок рубашки.

– Спокойной ночи, Брайен, – вежливо ответил я, подумав про себя: хоть бы ты провалился к чертям.

Джоанна проводила меня до дверей. Я сказал унылым голосом:

– Спасибо за бифштекс… и за телевизор.

– Приходи еще.

– Хорошо. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – повторила она и, будто вспомнив, добавила: – Как Полина? – Полина – фотомодель, с которой я проводил время.

– Она собирается замуж, – сообщил я, – за сэра Мортона Хенжа.